1001 год. Четверг. 15-е число третьего маччабрьского месяца.
Рассветная зоря закончилась, так и не начавшись. Поскольку ложу величественных светил разом заволокло непроглядной пеленой, а дальше разразилась гроза всех немыслимых сил, каких люди еще не видывали.
Целый день никто и носа высунуть из-за двери не рисковал, так к ночи начался еще и самый настоящий наземный шторм. Буря, ветер, пронзающие все ледяные иглы дождя, вырванные с корнем пучи земли и деревья, парящие в воздухе щепки и сорванные с крыши чешуйки черепицы : как один кружили в воздухе, нагоняя смуту на обитающих здесь мелких зверьков и птиц, рискнувших найти убежище под людскою кровлею.
Чернейшие тучи, толщиной с Мировой океан, нависали, закрывая своим массивом и без того темное, ночное небо. Ни звезд, ни луны не было видно, ни звук не спешил сорваться с уст Природы-создательницы. Только молнии. Молнии столь яркие, что с каждым новым ударом складывалось впечатление, будто бы само полотно разрывает когтями невиданное разъярённое создание.
Гром сотрясал стекла в рамах, двери и ставни плясали в своих пазах, ветра грозные порывы завывали в трубах, да и весь дом одинокой женщины, что отстроилась в этих местах на свой страх и риск, ходил ходуном; в каждую секунду его возможность сложится, подобно карточному домику, росла, а шанс спокойно пережить эту ночь — таял на глазах.
***
***
***
Природа завывала что есть мочи, однако в силе ей не уступал человеческий крик. То был крик стараний духа над телом, стараний произвести на свет новую жизнь.
— Давайте, сестры, давайте. Скорее! — причитали нянюшки, кружащие вокруг постели своей госпожи. Кто носил полотенца, кто заменял остывшую воду, кто готовил целебные отвары и прикурки, отгоняющие нежелательные третьи глаза, кто носился с растопкой и дровами, готовясь в нужную минуту поспеть с разжогом очага.
Крик неистовой силы сменял себя раз за разом, все ближе подталкивая важнейший момент Ее жизни. Ветер стал завывать в разы сильнее, грохотом желая смести всю каменную кладку под фундамент. Будто бы шаги сказочного гиганта приближали сюда кошмарную угрозу, места которой сегодня не должно было быть.
— Нет... Неет... Нет, только не сейчас...— упорно причитала новоиспеченная матушка, отрывисто дыша и жадно цепляясь за руки подошедших нянек, оставляя им синяки и царапины, которые навряд ли скоро затянутся.
Те, не понимая должным образом причины ее паники, переглядывались, шарахаясь и пригибаясь под каждым новым ударом с улицы. Они верили в валящиеся с небес огненные камни, верили в гнев прородителей и вместе с тем в то, что буря способна выкорчевать многовековой дуб и забросить его на их грешные головы. Словно подозревая это, непогодица набиралась сил из их страха, достигала нового витка безумия, угрожая совершить нечто неизмеримо ужасное.
В единый миг на небе схлестнулось три новые молнии, что были сильнее предыдущих в сто крат, все женщины разом зажмурились, кто-то из нянюшек принялся молиться и в голос причитать, а в следующие секунды взрослый крик сменился детским.
Чистый, как весенняя капель, голосок могучими легкими старался заявить о себе бодрым плачем. Живое подтверждение разразило бурю, заставляя ее нехотя отступить прочь. Последняя молния, совсем уже бесшумная, разделила ее пополам. Словно морская волна, она смахнула остатки грозовых туч, оголяя усыпанный дальними самоцветами звездный купол черного стекла. Мрак отступил, показался освещаемый полной луной луг, расположившийся под самыми окнами дома, с мелкой порослью мышиного горошка и душистого табака, что нотками своего сладкого аромата помогали разогнать нахлынувшие мрачные получувства. Запела какая-то чудна́я ночная птица и осознавшие масштабы пережитого кошмара, из-под кровати и стола в дальнем углу комнаты, принялись вылезать перепуганные до полусмерти нянечки. Они выглядывали в окно, переглядывались меж собой, ощупывая и дергая друг друга за щеки и носы, словно пытаясь проверить не спят ли они; после того, как каждая убедилась в собственной подлинности женщины в голос зарыдали, как не ревут даже потерпевшие кораблекрушение. Поднимаясь на ноги они открыли форточку бо́льшего из окон и тогда насевшую тишь заполнили их восторженные крики :
— Ура Мукаре! Ура богине Луны, женщин и ночи! Ура, ура, ура-а-а!...
Молодые нянечки приплясывали, ухватив соседку под руку, прыгали на месте, хлопали в ладоши и посылали Мукаре воздушные поцелуи, а самая старшая из них достала из кормашка передника карманные часы на длинной цепочке и глядя точно вслед секундной стрелке молвила :
— Одиннадцать часов, двадцать восемь минут и... Одна, две, три... Пятьдесят четыре секунды. Мои поздравления, госпожа, вы хотели родить пятнадцатого? Вы и родили пятнадцатого.
— Благодарю тебя, Лёна, — последовал вымотанный вздох.
— Не за что, госпожа. А теперь отдыхайте...
Как по команде, прибавившаяся к легиону благороднейшего из ремёсел, женщина упала в глубокий сон. Ее женские дела были вымыты, постельное бельё сменено свежим; ребенок, уподобившись своей родительнице мерно посапывал в люльке, что была заботливо уставлена между роженицей и кругом высоких пуфов, где восседали нянечки. В камине быстро заплясали язычки красноватого пламени, затрещали сухие ветки, а из крайней трубы потянулась тонкая струйка белесого дыма. Разошлось долгожданное тепло и запах бумажной растопки. Завернутый в хлопковое покрывало ребёнок во всю жамкал мягкими челюстями, уже сейчас готовясь перемалывать беззубыми жерновами ячневое зерно.
Нависшие над его кроваткой молодки наглядеться не могли на долгожданное чудо. Были здесь и такие, что детей с роду собственного не видели и как обращаться с ними — не ведали. За веселушным шепотом да курлыканиями о великом будущем для дитятки прошел остаток ночи. Плавно подводящий слог к своему перекрестку.
