Хома Григорьевич встает. Его лицо усталое, глаза красные, голова кружится после всего вечера. Он шагнул к центру стола, опираясь на край, и поднял голос, чтобы его слышали все.
Хома Григорьевич
(тяжело, с ноткой усталости и раздражения)
А что, панове… не пора ли и честь знать?
(делает паузу, оглядывая гостей)
Часы вон уже полночь бьют…
(смотрит на гостей, пытаясь облегчить атмосферу)
А завтра, сами знаете… день новый, заботы… Спатоньки, спатоньки.
Гости оживляются, зашумели, радуясь возможности покинуть душную горницу. Люди встают, собирают вещи, шепчутся между собой. Кто-то направляется в хату, кто-то на сеновал, кто-то под звездное небо.
Меланья Степановна спешит к бледному пану. Она присела, низкий поклон, голос дрожит от уважения и страха.
МЕЛАНЬЯ СТЕПАНОВНА
(шепотом, почти молитвенно)
А вам, пан, я в светлице постелила - на пуховиках, на перинах, под одеялами шелковыми…
(делает паузу, робко)
И холопам вашим у печи место теплое найдется…
Бледный пан поднимает глаза. Черные, бездонные, холодные. Улыбка. Той улыбкой, от которой у Меланьи поджилки затряслись и сердце ушло в пятки.
БЛЕДНЫЙ ПАН
(прохрипел, медленно, словно через воздух)
Благодарю, пани матка.
(делает паузу, ровно, спокойно)
Но мы люди простые… привыкли к воздуху. Там у вас, в светлице, душно, тесно. Мы лучше на пасеке, в старой хатке. Там и прохладно, и спокойно. И никто не помешает.
МЕЛАНЬЯ СТЕПАНОВНА
(взволнованно, руками размахивает, почти плача)
Да что вы, пан! На пасеке? Там хата разваливается! Ветер гуляет, пауки… Да и не прибрано, не топлено…
БЛЕДНЫЙ ПАН
(тихо, но с железной сталью в голосе)
А нам именно такое и надо.
(пауза)
Не беспокойтесь.
Он встает из-за стола.
