Утренние краски нового дня напоминали приготовившегося к нападению льва. Облака, похожие на спелые дольки очищенного иноземного плода, подобно призмам уважаемых алхимиков, пропускали первые солнечные лучи, заставляя взыграть цветом новые растения : ночная красавица и цикорий как раз спешили радовать глаз своими нежными лепестками.
Напоенный такой ранней пряностью воздух сам собой расправлял уставшие плечи человека, которому до́лжно было появится часами ранее. Однако буря застала его в расплох и тому пришлось затратить больше времени, пробираясь через ее недра.
Без сомнения — это был человек. Мужчина; верхом на гнедом скакуне он спускался с пологово холма, что вторя своим приоконным и клумбочным соплеменникам расходились волнами цвета у самых лошадиных копыт. Они благоухали, соблазняли своим видом любое нектаролюбивое создание и вместе с тем пробуждали у незнакомца калейдоскоп чувств. Он был в смятении, раздосадован, взволнован, рад и печален, зол и самую малость усталым.
Подходя ближе к дому, мужчина неожиданно понял, что его тут возможно не ждали, а уж внезапное появление так и вовсе многих поставит в тупик. Так оно и вышло. Спрыгивая на землю, что еще не забыла ночной бури и по-прежнему оставалась сырой, наездник мигом загреб грязи полные свои дорожные туфли, но малой толикой досадуя взял коня под уздцы и поплелся к обратной стороне дома, где тени на плетени ныне никто и не устраивал. Он знавал распорядок здешних жителей и более чем внятно представлял, что ему необходимо сделать.
Стараясь создать как можно меньше шума, мужчина подошёл совсем вплотную к постройке, которая своей манерой напоминала лозовую корзинку. Разве что с четырьмя широкими стенами, каменистым дном и уложенной лазурной черепицей, в тон дому, крышей.
Здесь он надеялся найти помощь, а в итоге подслушал девичий рассказ о свершении двернего монаршества.
Нянюшки сидели с малышом посменно. А потому некоторые, отлеживающиеся в тенистой беседке за домом в ожидании призыва к новой смене, могли быть в тонкостях напуганы появлением наездника. Однако его никто не увидел.
Солнце светило незнакомцу в спину, его лицо скрывала собственная тень, побеги вьюнка и дикой розы были столь обширными, что через них даже ветер пробивался с трудом, а значит и угрозы, нарушающей будничной неги, не было.
Вытянув на лавках свои длинные, белые ноги (в этих краях было принято мазать непокрытые части тела голубой глиной) три особенно болтливые особы из 'свиты' своей госпожи прикрывали усталые глаза мокрыми полотенцами, а та, что сиживала в согнувшемся состоянии не церемонясь вздымала слой пышного подюбника, надеясь устроить легкий ветерок. Ее затея была безуспешной и, понимая и это, дева принялась обмахиваться сорванным листом лопуха.
— Ой, девочки, — томно протянула та, что лежала на ближней к наезднику скамейке. — Если этот ребенок вырастит таким же как те, о коих складывались древние пророчества и летописи, то значит мы с вами жили не зря.
— А чего сразу во мрак опускаться? — укорительно цокнула девушка с лопухом, — Мы по-любому живем не напрасно. Только лишь потому, что мы — это мы.
— Любишь же ты, Мимоза, странности всякие в воздух возглашать, — усмехнулась другая девушка, перекладываясь на живот. В миг она выудила откуда-то из-под скамьи лукошко с лесной земляникой и не намереваясь делится с сестрами стала забрасывать в рот одну ягодку за другой.
— А что же? — обиделась Мимоза и, повернувшись к 'земляничнице', уложила лопух на самую макушку, — Лучше целыми днями есть, как ты? Или подобно Лёне только и делать, что глазеть на карманные часы?
— Но ведь тебе твои истории ни ладу, ни покою не приносят. Зачем же их разводить? — подпирая затылок рукой произнесла четвертая дева, на миг приподнимая полотенце и открывая свету свое веснушчатое лицо. — Словно одуванчик на грядке пытаешься вырастить : красиво и душу вроде бы радует, вот только цветок это свободолюбивый, да и набрать его можно в поле. Зачем хорошее место в пустую занимать? Почему бы чего-нибудь полезного не посадить?
—Конечно же, Тюльпана, почему я ждала от тебя иного? — съязвила Мимоза.
— Правильно, — улыбнулась она, обратно укладывая на лицо прохладную полосочку ткани, — Я твой извечный напарник по спорам. Хочешь рассуждений — будь готова, что я где-то неподалеку.
— И всё-таки, какие у вас мысли относительно малыша? — приподнялась на локтях ближняя к наезднику, — Что из него получится?
— Него ли? — продолжила обмахивательные процедуры Мимоза. — Нам так и не показали кем он является.
—А что... Пол ребенка имеет такое влияние на его будущую жизнь? — отплевываясь от застрявших зернышек, промямлила земляничница, что теперь сидела спиной к солнцу.
— Ну что ты, — усмехнулась Тюльпана, — Конечно же имеет. Хотя простым работягам вроде нас этого никогда не понять.
— В кое-то веки она права, — крякнула Мимоза, откидывая лист лопуха куда-то в кусты. Она уже собиралась вставать на ноги и идти интересоваться о начале завтрака для госпожи, однако какая-то светлая мысль заставила ее усесться обратно на скамью, — А знаете, девочки, что мне вся эта ситуация напоминает?
— Что? — разом оживились три сплетнические головы.
— Мне... — прикладывая руку к щеке и переходя на шёпот говорила служанка, — ... Эта ситуация напомнила случай с предыдущим королем. Сэром Тунианом...
— Это тот, что был прадедушкой нашего короля? — удивилась 'земляничница'.
—Именно, — кивнула Мимоза, вовсе не беспокоясь о громкости своего ответа.
— И что же тогда такого случилось? — подаваясь вперед вторила ей Тюльпана.
— Раз не помните, то хотя бы... Слушайте...
***
***
***
История эта развернулась ни многим, ни малым сто лет назад.
В год, когда молодой, подающий надежды монарх собирался крестится на трон.
День назначили сразу после свадьбы. Церемония прошла без проблем, все клятвы были принесены, венец идеально сел на его голову, люди радовались и выкрикивали имя своего правителя. Вот только неделей позже придворному люду было молвлено, что отравлен молодой король и недужит неизвестными главному лекарю симптомами. Объяснить ему никто ничего не может, средства не помогают, а сами они и до утра ему времени не дают. Обещать ложное боятся.
Услышав подобный ответ и волевой не сдержался бы, а потому не удивительным было, что король Туниан занедужил пуще прежнего. Молодая королева в слезы, лекаря в изгнание, свиту — вон.
Долго он сидел на своем троне, думы тяжелые думал, ответ найти пытался, да ни с чем и оставался. Решил король напоследок края свои посмотреть, людей узнать и о себе поспрашивать. Мало ли кто в королевстве решение знает, но его спасать не станет?
Одевшись самым обычным образом, накинув плащ на плечи и снарядившись простеньким узелком на палке, пошел монарх бродить, тропы прокладывать.
Еще не покинув крепостной стены, попался ему вельможа, что пути для воды в замок прокладывал.
— Здрав будь, мил человек, — улыбнулся король.
— Здрав и ты будь, — буркнул вельможа, отрываясь от работы, — Чем сыт будешь?
— Отчего такой вопрос? — удивился король.
— Да рожа у тебя больно красная. Вино хорошее, а ли мясо зажаристое? — усмехнулся вельможа и, оставив путешественника без ответа, стал налаживать новый канал.
Расстроился Туниан. С приходом своего недуга он приказал убрать из стен замка все зеркала, а главного зеркальщика — выставил за дверь. Теперь он и понятия не имел об облике своем. Нарядился заглянув в колодец да и там оставалось молится, что вода была спокойной.
'Рожа красная' — обижено подумал он, продолжая путь. Прошел полтора холма, когда встретился ему пеший торговец.
— Здрав будь! — крикнул он издалека. Как огня избегая, умчался торговец, да все истошно размахивал : 'человек с великаньей рукой, человек с великаньей рукой!'.
'Да что же с людьми ныне?' — злился Туниан, начиная жалеть, что вообще куда-то вышел. — 'Следующий уж точно скажет мне что-то дельное'...
Однако и следующий и последующий встречные находили чем его подстегнуть или чем повергнуть в раздумья глубокие.
Так король брёл и брёл, покуда солнечный щит Гелида не склонился к точке недосягаемости. Нашел Туанин удобный камень, сел на него и подперев руками голову уставился на скорый закат.
'Вышел из дому', — уныло рассуждал он, — 'Никому ничего не сказал. Оделся простым, но очень душным образом. Еды взял немного, в надежде, что скоро вернусь. Хорошего слова не услышал, беды своей не изжил. И чего я сегодня добился? Как король, как защитник своего народа...'
— Здрав будь, — прозвучал над его ухом мелодичный голосок, — Тебе оно, видать, действительно нужно...
Отвлекся король, потому как шагов новой встречной не услышал. То была юная пастушка, с угольными волосами, закрученными в две тугие косы. Большими темными глазами она глядела на него с тревогой и сочувствием. Понял король, что и рожу красную, и руки опухшие, и вид уставший его она видит и все прекрасно понимает.
— Давай, — устало махнул Туанин, — И ты скажи обо мне что-нибудь обидное...
— С чего бы? — склонила голову на бок пастушка, — Да и полагаю, что уж королю нашему всё за день уже успели сказать.
Новоявленный монарх даже удивляться ее догадке не стал. У него уже попросту не было сил на подобное.
— Ваше монаршество, — обращаясь к своему правителю пастушка тоже уселась на камне, укладывая посох на поникшую траву и теребя за ухо свою собаку-помощника, она мягко спросила, — Реликвии в семье небось совсем старые, да? Целыми поколениями носите? Витие нарукавники и браслеты, венец, да и посуда вся из этого 'королевского' металла, так ведь? Мое ничуть не мастеровитое мнение такого : менять вам все следует и проблем со здоровьем не будет. Попробуйте хотя бы какое-то время кушать из деревянной утвари, пить можно и из простого бурдюка, а дельных вещиц из малахита наши купцы столь много из-за океана привозят, да все такие чудесные — просто загляденье! Имейте место подумать об этом, молю...
Закончив мысль, девочка дружески хлопнула короля по плечу и, оставляя ему свой узелок, полный походного провианта, ушла так же неизведано, как и появилась. Удивился Туанин. Сильно удивился, да пастушки послушал. Несколькими днями позже проделанного — недуг короля сошел на нет. Меж тем свита его и дорогая королева сочли монарха самодуром и ушли кто-куда. Тут правитель удивился еще сильнее, однако ж горевать долго не стал. Несколькие годины подождал он, а позже попросил сыскать мудрую пастушку и просить ее в свои жены, чтобы в просак больше не попадать, да на людей неверных не полагаться.
***
***
***
— История, конечно, милая, — скривилась Тюльпана, — Только вот больно на сказку похожа. Ты ее, часом, не выдумала?
Рассказчица, что ожидала в конце отличной реакции сейчас сидела надувшаяся, как земляная жаба. На ее открытом лобике пульсировала маленькая голубая жилка, а рот вытянулся в тончайшую нить, готовый с каждым новым аргументом взорваться атакой слоговой мести. На ее защиту выступила 'земляничница' :
— А в чем суть этого разговора?
— Что? — недопоняли спорящие.
— Почему тебе вспомнился именно этот король и именно его история?
— Да, — подхватила та, что поднималась на локтях, — Взял он пастушку в жены, а дальше? Наш ребёночек не пасет овец, да и не известно девочка ли это. Будь то малец, ему что ль к королеве какой напрашиваться?
— Вздор...— протянула Мимоза, — Я лишь хотела донести, что и человек из простых сословий способен добиться величия. Прабабушка нашего высочества была девушкой смышлёной и добродушной. Эти качества и сыграли ей добрую службу.
— Правильно! — живясь хорошей идее, хлопали в ладоши и радовались девушки, — Точно, точно, давайте и нашему ребеночку прививать нечто столь же полезное!...
—... Очень хорошая идея, — улыбаясь вторил незнакомец, который еще мгновения назад легко вписался бы в их милую беседу, — Позволите на ребеночка-то взглянуть? Быть может и садовничьи работы к ниму применять и не придётся.
— Это Вы?! — в один голос переволновались и перепугались нянечки; они не знали и не могли быть уверены как много наездник услышал, и даже так его уже следовало проводить к госпоже.
***
***
***
Две девушки, что были поспокойнее нравом и интриг вокруг короны строить не мечтали, разобрались с гнедым жеребцом и снаряжая гостя чистыми одеждами проводили в глубь покоев. Туда, где уже сейчас доносились довольное кряхтение и женский смех.
Не гоже было с дороги сразу в детские покои просится. Понимая свои ошибки, мужчина хорошенько умыл лицо и руки, а на голову повязал платок.
Проходя метр за метром широкого коридора, он все представлял как это будет : как он войдет в комнату, а там она, с малышом и это зрелище такое прекрасное, что у него просто перехватывает дыхание и он припадает к стене, чуть дыша, с расчетом, что она будет приводить его в сознание. Как он рад будет обнимая их обоих, как прижмет к груди кроху, как будет целовать матушку, пока она не смутится до состояния этого прекрасного рассвета.
Шаг, другой, третий. Порожек и открытая дверь все ближе. Четвертый, пятый. Они уже совсем рядом от него, вот только... кряхтенье смолкло, а радостный смех сменился тишими всхлипами и стонами. Увидел он, как прекрасная женщина сидит в кресле у потухшего камина, в люльке лежит да не шевелится крохотный кулёчек, вместе с тем у окна стоит хмурая, как вчерашние тучи, старшая нянечка и, прослеживая ход секундной стрелки, мерно отсчитывая секунды, молвит :
— Его не стало в четыре часа, двадцать четыре минуты и пятнадцать секунд... Мне очень жаль, госпожа... Мне очень жаль...
